Неточные совпадения
В глубине двора возвышалось длинное, ушедшее в землю кирпичное здание, оно было или хотело быть двухэтажным, но две трети второго этажа сломаны или не достроены. Двери, широкие, точно ворота, придавали нижнему этажу сходство
с конюшней; в остатке верхнего тускло светились два окна, а под ними, в нижнем, квадратное окно пылало так ярко, как будто за
стеклом его
горел костер.
Поднялся ветер. В одну минуту пламя обхватило весь дом. Красный дым вился над кровлею.
Стекла затрещали, сыпались, пылающие бревна стали падать, раздался жалобный вопль и крики: «
Горим, помогите, помогите». — «Как не так», — сказал Архип,
с злобной улыбкой взирающий на пожар. «Архипушка, — говорила ему Егоровна, — спаси их, окаянных, бог тебя наградит».
В 1905 году он был занят революционерами, обстреливавшими отсюда сперва полицию и жандармов, а потом войска. Долго не могли взять его. Наконец, поздно ночью подошел большой отряд
с пушкой. Предполагалось громить дом гранатами. В трактире ярко
горели огни. Войска окружили дом, приготовились стрелять, но парадная дверь оказалась незаперта. Разбив из винтовки несколько
стекол, решили штурмовать. Нашелся один смельчак, который вошел и через минуту вернулся.
В комнате было очень светло, в переднем углу, на столе,
горели серебряные канделябры по пяти свеч, между ними стояла любимая икона деда «Не рыдай мене, мати», сверкал и таял в огнях жемчуг ризы, лучисто
горели малиновые альмандины на золоте венцов. В темных
стеклах окон
с улицы молча прижались блинами мутные круглые рожи, прилипли расплющенные носы, всё вокруг куда-то плыло, а зеленая старуха щупала холодными пальцами за ухом у меня, говоря...
Мастер, стоя пред широкой низенькой печью, со вмазанными в нее тремя котлами, помешивал в них длинной черной мешалкой и, вынимая ее, смотрел, как
стекают с конца цветные капли. Жарко
горел огонь, отражаясь на подоле кожаного передника, пестрого, как риза попа. Шипела в котлах окрашенная вода, едкий пар густым облаком тянулся к двери, по двору носился сухой поземок.
С плоскогорья Лао-бей-лаза
стекают два ключа: Кямту и Сигими-Бяса. Далее,
с правой стороны, в Бикин впадают: река Бей-си-лаза, стекающая
с горы того же имени, маленький ключик Музейза [У-цзей (хе) — речка сепий.] и река Лаохозен [Лао-ху-цзен — опасающийся (этого места) тигр.], получившая свое название от слова «лахоу», что значит «тигр». По рассказам удэгейцев, несколько лет назад появился тигр, который постоянно ходил по соболиным ловушкам, ломал западни и пожирал все, что в них попадалось.
Залив Рында находится под 44° 41'
с. ш. и 136° 31' в. д. от Гринвича и состоит из двух заливов: северного, именуемого Джигитом, и южного — Пластун. Оба они открыты со стороны моря и потому во время непогоды не всегда дают судам защиту. Наибольшая глубина их равна 25–28 м. Горный хребет, разделяющий оба упомянутых залива, состоит из кварцевого порфира и порфирита
с включением вулканического
стекла. Чем ближе к морю, тем
горы становятся ниже и на самом берегу представляются холмами высотой от 400 до 580 м.
Глядит Алексей на стоящий отдельно от обительских строений домик… Вовсе не похож он на другие… Крыт железом, обшит тесом, выкрашен, бемские
стекла, медные оконные приборы так и
горят на заре… «Так вот в каких хоромах поживает Марья Гавриловна», — думает Алексей, не сводя глаз
с красивого свеженького домика…
Патеры же стояли
с наклоненными головами перед алтарями, на которых
горели свечи, слабо споря
с дневным еще светом, пробивавшимся в расписные
стекла собора.
Часто по вечерам, когда уже было темно, я приходил к их дому и смотрел
с Площадной на стрельчатые окна гостиной, как по морозным узорам
стекол двигались смутные тени; и со Старо-Дворянской смотрел, перешедши на ту сторону улицы, как над воротами двора, в маленьких верхних окнах антресолей, — в их комнатах, —
горели огоньки.
Безликие иконы смотрят
с темных стен, к
стеклам окон прижалась темная ночь. Лампы
горят тускло в духоте мастерской; прислушаешься, и — среди тяжелого топота, в шуме голосов выделяется торопливое падение капель воды из медного умывальника в ушат
с помоями.
В оранжерее
горел яркий шар. Пришла и Дуня
с горящим лицом и блистающими глазами. Александр Семенович нежно открыл контрольные
стекла, и все стали поглядывать внутрь камер. На белом асбестовом полу лежали правильными рядами испещренные пятнами ярко-красные яйца, в камерах было беззвучно… а шар вверху в 15000 свечей тихо шипел…
Луна уже скатилась
с неба, на деревья лёг густой и ровный полог темноты; в небе тускло
горели семь огней колесницы царя Давида и сеялась на землю золотая пыль мелких звёзд. Сквозь завесу малинника в окне бани мерцал мутный свет, точно кто-то протирал тёмное
стекло жёлтым платком. И слышно было, как что-то живое трётся о забор, царапает его, тихонько стонет и плюёт.
Те же беленые стены
с видами Афонских
гор и другими «божественными картинками»,
с портретами государя и государыни и других членов императорской фамилии, без которых немыслим ни один дом сибирского крестьянина, боготворящего своего царя-батюшку; та же старинная мебель, иногда даже красного дерева; диваны
с деревянными лакированными спинками, небольшое простеночное зеркало в раме и неприменно старинный буфет со
стеклами затейливого устройства, точно перевезенный из деревенского дома «старосветского» помещика и Бог весть какими судьбами попавший в далекие сибирские палестины.
— Как это так, не
горят? — испугался Коротков и бросился к себе в комнату. Там, не теряя ни минуты, он схватил коробку,
с треском распечатал ее и чиркнул спичкой. Она
с шипеньем вспыхнула зеленоватым огнем, переломилась и погасла. Коротков, задохнувшись от едкого серного запаха, болезненно закашлялся и зажег вторую. Та выстрелила, и два огня брызнули от нее. Первый попал в оконное
стекло, а второй — в левый глаз товарища Короткова.
Шёл дождь и снег, было холодно, Евсею казалось, что экипаж всё время быстро катится
с крутой
горы в чёрный, грязный овраг. Остановились у большого дома в три этажа. Среди трёх рядов слепых и тёмных окон сверкало несколько
стёкол, освещённых изнутри жёлтым огнём.
С крыши, всхлипывая, лились ручьи воды.
Вечер был. Торопливо катит воды свои мутный Днепр, а за ним вся
гора расцвела храмами: трепещет на солнце кичливое золото церковных глав, сияют кресты, даже
стёкла окон как драгоценные камни
горят, — кажется, что земля разверзла недра и
с гордой щедростью показывает солнцу сокровища свои.
— вполголоса напевал дьякон, обнимая Алексея Максимовича, блаженно улыбавшегося ему в лицо. Полтора Тараса сладострастно хихикал. Ночь приближалась. В небе тихо вспыхивали звезды, на
горе в городе — огни фонарей. Заунывные свистки пароходов неслись
с реки,
с визгом и дребезгом
стекол отворялась дверь харчевни Вавилова. На двор вошли две темные фигуры, приблизились к группе людей около бутылки, и одна из них хрипло спросила...
Уже все спали, шелестело тяжелое дыхание, влажный кашель колебал спертый, пахучий воздух. Синяя, звездная ночь холодно смотрела в замазанные
стекла окна: звезды были обидно мелки и далеки. В углу пекарни, на стене,
горела маленькая жестяная лампа, освещая полки
с хлебными чашками, — чашки напоминали лысые, срубленные черепа. На ларе
с тестом спал, свернувшись комом, глуховатый Никандр, из-под стола, на котором развешивали и катали хлебы, торчала голая, желтая нога пекаря, вся в язвах.
Мать спала, обессилев от целого дня работы и выпитой водки. В маленькой комнатке, за перегородкой,
горела на столе кухонная лампочка, и слабый желтоватый свет ее
с трудом проникал через закопченное
стекло, бросая странные тени на лицо Сашки и его отца.
Те же беленые стены
с видами Афонских
гор и другими «божественными картинками»,
с портретами Государя и Государыни и других членов Императорской фамилии, без которых немыслим ни один дом сибирского крестьянина, боготворящего своего Царя-Батюшку, та же старинная мебель — иногда даже красного дерева диваны
с деревянными лакированными спинками, небольшое простеночное зеркало в раме и непременно старинный буфет со
стеклами затейливого устройства, точно перевезенный из деревенского дома «старосветского» помещика и Бог весть как попавший в далекие Сибирские Палестины.